Питер Брук: «Политики — это хорошие актеры, которые повязаны работой и враньем»

Всемирно известный режиссёр Питер Брук представил в Петербурге спектакль «Узник» о тюрьме в Афганистане, сочиненный в соавторстве с французской актрисой Мари-Элен Эстьенн. На сегодняшний день это последняя работа мастера в парижском Театре «Буф дю Норд», в России её показали в рамках фестиваля «Радуга». «Фонтанка» поговорила с мастером о свободе внешней и внутренней, об отношениях власти и культурного сообщества и о том, как на Брука повлияло учение мистика-эмигранта Георгия Гурджиева.

— В основе «Узника» лежит некая история, свидетелем которой вы стали сорок лет назад в Афганистане. Что же там произошло?

— Я направился в Афганистан, потому что тогда везде искал следы истинной духовности. На тот момент в нашей религии говорили обо всем, но только не о душе. Когда я прибыл в Кабул, то отправился к суфиям и был тронут их мудростью. Я бывал у них много раз и их мастер — вовсе не строгий гуру, как его можно себе представить, а просто глубоко чувствующий человек, — рассказал, что в пустыне есть ужасная тюрьма. Он сказал: «Если хочешь получить урок, то иди через пустыню и увидишь молодого человека, сидящего прямо перед тюрьмой. Мы верим, что он очень талантлив, но он совершил ужасное преступление и сознался в этом». Я возразил, что тюрьма разрушит его для жизни, но учитель сказал, что придумал для него честное наказание — быть снаружи тюрьмы и видеть ее перед собой.

Девяносто процентов людей, которые попадают в тюрьмы, уничтожаются изнутри самой системой. Только немногие сохраняют себя для жизни. Как и Достоевский в романе «Преступление и наказание», суфий сказал, что за преступлением и наказанием должна следовать третья часть, и она как раз важнее всего. Это раскаяние и осмысление, которые исцеляют душу, восстанавливая человека для дальнейшей жизни.

— Почему вы вспомнили про эту историю сейчас, столько лет спустя? Как это для вас увязывается с сегодняшней ситуацией?

— Вещь, которую я ищу в жизни — это не эго: оно уводит нас от истины. Быть полезным — вот что для меня важно. И я сейчас даже не о том, чтобы принести пользу конкретным людям, а о том, чтобы ощущать моменты жизни и социальной истории, которые могут принести пользу всем. Эта история про узника может быть полезна миру. Она, как призрак, преследовала меня сорок лет. У меня было много коллабораций с актрисой Мари-Эллен Эстьенн, но мы не могли найти подходящую форму, думали даже снимать фильм. И только два года назад поняли, что именно в театре «Узник» способен тронуть людей и может оказаться полезным.

Делать театральные постановки, как я всегда говорю, — значит рассказывать истории. Для этого нужны только твой голос — и уши и глаза людей, которые тебя слушают. Я чувствую желание разделить с кем-то свой опыт, поэтому театре не вижу места для эго. Наоборот, это пространство, где все — и режиссер, и музыканты, и художники, и сами зрители —ответственны за то, что происходит здесь и сейчас.

— «Узник» — спектакль, говорящий не столько о внешней, сколько о внутренней свободе. Насколько она важна для художника?

— Жизнь — как прекрасный фрукт, у которого снаружи кожица, скрывающая внутренние соки. Мы живем внутри себя, соприкасаясь с другими людьми, любя или пытаясь не ненавидеть. Внутреннее гораздо сильнее, чем то, что снаружи, и это возможно ощутить только в вечный момент «сейчас». Не вчера, и не завтра. В этом для меня и есть главное предназначение театра и вообще всех искусств, музыки и живописи. Именно в театре мы оказываемся вместе с другими людьми.

— Наблюдаете ли вы за тем, что сейчас происходит с театром в России? Российское театральное сообщество следит за делом Кирилла Серебренникова. Знаете ли вы про эту ситуацию?

— Нет, я не в курсе. Но нигде в мире нет идеально выстроенной системы. По поводу всех нелепых политических преобразований во Франции создают много шума. Но кричать по улицам — деструктивно и бесполезно. Важно найти то, что нужно изменить и стараться повлиять точечно.

— А как вы относитесь к мнению, что прививка несвободы нужна некоторым художникам, чтобы обрести голос? Как с Солженицыным это случилось после лагерей?

— Возможно, это верно. Сейчас я делаю новый проект «Why». Этот вечный вопрос, на английском он звучит лучше, чем в других языках, — твои глаза и рот открыты, буква W остра, как нож. Этот вопрос все, кто работает в театре или пишут о нем, часто себе задают. Мы пытаемся размышлять над ним с великими мыслителями прошлых веков — со Станиславским, философами Германии и Франции, с Сократом. В этой новой работе мы напоминаем имя великого Мейерхольда — человека, чья жизнь трагически прервалась из-за власти, у которой были свои правила. Именно Мейерхольд мог возразить Сталину и Молотову — и сделал бы еще больше, но было уже слишком поздно. Он был невиновен.

— Случалось ли что-то подобное с вашими коллегами во Франции и Великобритании? Как на гонения со стороны власти, если они вообще есть, там реагирует театральное сообщество?

— Такие ситуации случались много раз. Я всегда пытался помогать коллегам, несправедливо обвиненным и посаженным за решетку. Так делали и другие мои товарищи по цеху. Политики — хорошие актеры, которые повязаны враньем и работой, принуждающей их лгать. И они следуют пути эго. Художник же должен быть сдержанным, смиренным, но честным. В театре он может сказать людям те слова, которые могут изменить мир. Один или двое из нас могут привнести что-то новое в жизнь пятисот или шестисот человек. После часа или двух зрители будут ощущать себя заново рожденными, мировоззренчески обновленными. Это и делает путь художника полезным.

— Как за время вашего творческого пути складывались ваши отношения с властью, чиновниками? Возникали ли ситуации, в которых вам приходилось выбирать?

— Я никогда так не делал. Вы можете прочесть в моей книге «Нити времени» о причинах, по которым я уехал из Англии во Францию. (В книге «Нити времени» режиссер пишет, что в шестидесятые годы ему стало очевидно, что политический театр в Англии невозможен. В 1968 году Брук окончательно перебрался в Париж, где создал международную театральную труппу. «Просто во Франции можно быть более честным, более правдивым по отношению к жизни, чем в Англии. В Англии мы все словно сговорились прятать правду от самих себя в облаке надежд и прекраснодушия», — объясняет Брук в другой своей книге «Блуждающая точка»).

— В 1966-ом большой резонанс в Великобритании вызвал ваш спектакль «US» против войны во Вьетнаме. Чем это для вас обернулось?

— В 1968 году я снял фильм «Лгите мне», который мы делали отдельно от спектакля «US». Его должны были показывать в Каннах, но запретили, объявив неуместным из-за политического контекста. Англичане тогда чувствовали себя очень комфортно. Они обвиняли американцев, сидя у себя дома в уютных креслах. Мне важно было показать, что американцы сидят внутри нас самих, потому я и назвал спектакль «US». Это была мысль точно такая же, как в «Узнике» — несвобода внутри нас. Мы усадили людей на неудобные стулья и показали им спектакль — реакция была феноменальной. После показа в зале в течение десяти минут стояла гробовая тишина. Люди поняли: мы все ответственны за то, что произошло во Вьетнаме.

Потом неожиданно в театре возникла такая дискуссия, которой я в жизни не видел на политических дебатах. И это было, действительно трогательно, от сердца, от души. Затем мы сделали фильм «Лгите мне», который показали членам парламента Англии. Лента начиналась с фразы «It’s made of us» — это был документальный фильм о людях Лондона и о том, что Лондон делал во время войны Америки со Вьетнамом. Во всем это было нечто гоголевское — это выглядело как человеческая комедия и трагедия одновременно. «Лгите мне» очень тесно связан с моим первым фильмом, «Повелителем мух» по Голдингу. Только, если в первом метафорой стала утопическая жизнь детей на прекрасном острове, где все разрушается буквально за два дня из-за соперничества между детьми, то во втором разрушение происходит из-за соперничества между взрослыми боссами.

— Именно тогда, если не ошибаюсь, вы задумали поставить «Махабхарату» — древнеиндийский эпос, и снова о войне. Что в этом послании вы зашифровали для сознания европейцев, и почему эта постановка возмутила индийскую интеллигенцию? 

— «Махабхарата» очень тесно связана с поиском смысла жизни и «Узником». В Индии считают: чего нет в «Махабхарате», то не существует, и для того, чтобы рассказать эту историю потребуется около двадцати ночей. И еще нам говорили, что мы, европейцы, вторгаемся в культуру индийцев, но мы сказали, что «Махабхарата» не только для вас. Это все равно, что сказать: «Шекспир писал только для англичан». «Махабхарата» была закрытой дверью — мы открыли ее всему миру.

— Вы ставили и драматические спектакли, и оперы, писали музыку для спектаклей, были в них художником. О вас многие писали в попытке разобраться «какой Брук» и почему ваши спектакли так непохожи друг на друга. Важно ли режиссеру обретать некий стиль или, наоборот, от него нужно освобождаться?

— Мы все как узники. Мы все ищем свой стиль. Но есть нечто более важное, чем стиль, и это сама жизнь. Художники необходимы для того, чтобы освещать болезненные темы и вскрывать их.

— Вы изучали учение Гурджиева, погружались в восточную эзотерику. Какие художественные ресурсы это в вас открыло?

— Это такой огромный вопрос, мне не так просто коротко рассказать о Гурджиеве, чье учение я открыл через книги Петра Успенского. Это один из величайших мастеров, оставивших нам некое вневременное знание, подобно Христу. Более того, Гурджиев открывает глаза на учение Христа. Это экстраординарное знание. Я — узник, но в моей тюрьме много дверей. В этом учении множество посланий о том, как противостоять чувству, своим неистинным реакциям и как развивать организм.

— О ваших последних работах критики отзываются, как о «слишком простых». Что для вас в этой простоте?

— Для некоторых критиков простота — это плохо, для некоторых — хорошо. Я учился у великого человека, трансформировавшего театр — это Гордон Крэг. Я очищаю идеи от лишнего. Когда я делал свою первую оперу, я думал, о, вот такие костюмы, такие декорации, но все это было для буржуазии. Мы должны быть проще. Нужно начинать только с необходимого.

— Во что верите в человеке и в художнике?

— Если художник не человек, то это плохой художник (смеется — Прим.Ред.). Животные — идеальные существа, достигшие за счет эволюции определенного состояния, а вот человек — нечто специфическое. Он проходит хаос на своем пути, он в междупутье. Поэтому необходимо все время развивать умение быть человеком. Чем больше художник или музыкант работает над этим, тем выше его потенциал в искусстве.

— Говорят, что самый теплый прием «Узника» был в Нью-Йорке. Почему именно там?

— В разных местах всегда по-разному. И публика разная. В Нью-Йорке мы сыграли очень много спектаклей — там многие знают меня и приходят ко мне. Мне хочется надеяться, что мое здоровье позволит мне в следующем году приехать со спектаклем «Why» в Москву. Я, как чеховские три сестры, хочу «в Москву, в Москву». Сейчас у меня душа болит (произносит это по-русски — Прим.Ред.), что я и в следующем году не смогу посетить Петербург.

Беседовала Мария Францева, специально для «Фонтанки.ру»

Читайте также:

Константин Богомолов о премьере в БДТ: «Если нет необходимости героически умирать, то этого не надо делать»

Валерий Фокин: Большинство чиновников от культуры ненавидит театр

Кирилл Серебренников: Если театр вызывает полемику — значит, он важен

Что случается в полнолуние. В Петербурге выступил Театр танца Пины Бауш

Вместо фестиваля «Александринский», переехавшего на 2022 год, под его эгидой выступил легендарный немецкий коллектив, завороживший зал своим спектаклем на музыку Тома Уэйтса, Амона Тобина, The Alexander Balanescu Quartett и других.

Статьи

>