Лучшее «Нацбеста»: Деревенская проза и европейский нуар

«Фонтанка» продолжает рассказывать о шорт-листёрах литературной премии «Национальный бестселлер» 2018 года. За две недели до финала мы публикуем отрывки из романов «Была бы дочь Анастасия» Василия Аксёнова и «Дорогая, я дома» Дмитрия Петровского.

Деревенская проза

Деревенская проза ещё существует. И создаётся она в Петербурге. Писатель Василий Аксёнов (не путать с тезкой, автором «Острова Крым» и «Таинственной страсти») родился в 1950-е в селе Ялань Красноярского края, в 1970-е переехал в Северную столицу. Но в Ялань постоянно возвращается — и физически, и мысленно: в своих произведениях.

Аксёнов В. Была бы дочь Анастасия. Моление: роман. – СПб., 2018. – 532 с. Автор: Предоставлено издательством
Аксёнов В. Была бы дочь Анастасия. Моление: роман. – СПб., 2018. – 532 с. Автор: Предоставлено издательством

Роман «Была бы дочь Анастасия» вышел в издательстве «Лимбус Пресс». Эта проза предназначена для тех, кто переживает за судьбу русской деревни, но никак не может выкроить время, чтобы поехать в глубинку. Что же, хорошая новость: Аксёнов всё сделал за вас. Просто возьмите книжку после работы, расслабьтесь и выпадите из жизни на пару часов. Времяпрепровождение предстоит медитативное. Сюжета нет — герой Аксёнова бродит по деревне, наводит порядок в родительском доме, читает (и обильно цитирует) Евангелие, общается с соседями. Пьёт водку и обсуждает советскую власть с охотником Гришей Фоминых. Стоит в очереди в магазине, что «не червяком и не в линейку выстроена, а враздробь: каждый помнит, кто за кем занимал». Вспоминает, как ел пряники с другом детства Вовкой Рыжим.

Персонажи аксёновские, конечно, совершенно не реалистичные — идеализированные. Даже спиваются и гробят друг друга тихо, достойно, светло, как библейские праведники. Это, кстати, и отличает Аксёнова от советской деревенской прозы вроде Распутина или Шукшина — проблемной, острой. Задача у автора — не рассказать о конфликте города и деревни или оскудении моральных качеств современников. А запечатлеть умирающую натуру и, отталкиваясь от этого опыта, погрузиться в размышления о природе жизни и смерти.

Такой же нереалистичный, как герои Аксёнова, его язык. То напевный, мелодичный, сусальный, то шершавый. Чего стоит только какой-нибудь «кобель бусой рубашки, заморенный, с изжульканными, как поеденные молью войлочные стельки, ушами». А, впрочем, что тут описывать — читайте сами.

ГЛАВА 1

Вчера ещё, около полуночи, перед тем как заложить изнутри входную дверь, скутать истопившуюся печь и лечь спать, был я на улице – там только тихо пели звёзды. Кто ими будто управляет – от веку спелись так, не разногласят – о Едином.

Ветра не было. Ни низового – что шелестит, запутавшись в отаве шелковистой, а, выбравшись из неё, шумит, как шоркунцами, высохшими на корню крапивой, лебедой, конёвником и коноплёй, гремит где-то плохо приколоченной доской или хлёстко хлопает оторвавшимся от кровли краем толя.

Ни верхового – что в дымоходе страшно погудит или завоет в поднебесье заунывно.

Терпким теплом с Руси едва дышало – нежно в лицо чуть веяло, будто любя.

Ни тучки не было на небе вплоть до подзора – было ясно.

Не скрипнули ни шест антенный, ни скворечня, стоит чуть только ветру налететь, и разболтаются, тут онемели; ветви берёзы не качнулись, сколько ни вглядывался в них, свисающих на фоне звёзд, – как на картине.

Даже не взлаяла нигде собака, не провыла – будто все до единой вывелись в деревне.

И ни души.

Только чей-то проходной чёрный кот, освещённый электрическим светом из окна маминой веранды, – сидел бездвижно, как копилка для метеоритов, на невысокой верейке ворот, меня испугался – стёк, как жидкий, на мураву, соскользнул с верейки тенью и исчез бесследно и беззвучно – слился с общим, для меня незримым и неслышимым.

Долго стоял я на крыльце, без телогрейки, в одной фланелевой рубахе – и не озяб.

На востоке, за Камнем, всё ярче и ярче озаряя его лиственнично-сосновый частый гребень, поднималась луна. Стареет; на ущербе; в каждый восход об Камень будто стачивается – как об лещадку. Ельник минует осторожно – можно проткнуться об него и лопнуть, ну и особенно – когда в него садится. Я её так вчера и не дождался. Только тогда, когда уже ложился спать, стёкла, заметил, в окнах бледно зарыжели. Встать и посмотреть на неё – заленился, но представил – как обычное, не один раз в жизни виденное, с этим обычным и уснул.

Уже ночью, значит, подуло с севера, с низовки – далеко теперь тепло угонит – не дойдёшь, чтобы погреться.

Проснувшись и открыв глаза – по свету матовому, отсвету ли, в комнате и по какой-то в сердце тишине особенной, по ватной глухости в пространстве, то ли душа, имеющая свои зрение и слух, уже знала о случившемся, поэтому, – сразу и понял: с прошлого вечера изменилось что-то там, за окнами, на улице, существенно. Очень уж это ощущение знакомо: ежегодно происходит, не прешла земля пока и небо в свиток не свернулось.

Вот и нынче.

Европейский нуар

Дмитрий Петровский. Дорогая, я дома. – М., 2018. – 384 с. Автор: Предоставлено издательством.
Дмитрий Петровский. Дорогая, я дома. – М., 2018. – 384 с. Автор: Предоставлено издательством.

Книга писателя («Роман с автоматом») и сценариста (сериал «Под напряженем») Дмитрия Петровского настолько же динамична, насколько неспешен роман Василия Аксёнова.

Рыжеволосая россиянка Кира Назарова растёт в 1990-е в Ижевске и мечтает об Эйфелевой башне, Монмартре, Колизее, «особняке, белой вилле» и многих других приятных и полезных вещах.

Немец Людвиг Вебер, напротив, уже вырос — в послевоенной Германии. И основал здесь крупнейшую в Европе авиакомпанию «Дойче Люфттранспорт». Успешному во всех отношениях пожилому человеку не хватает одного — любви. Женщины всегда использовали его как денежный мешок и бросали. Веберу некому сказать: «Дорогая, я дома», как когда-то обращался его отец к матери. В общем, Назарова и Вебер могли бы стать идеальной парой, если бы не…

Роман напомнит вам одновременно «Коллекционера» Фаулза и «Закат Европы» Шпенглера. Западный мир спивается, погружается в наркотическую лихорадку, цветёт секс-пороками. Подвалы внешне респектабельных развлекательных заведений обиты черной кожей, и в них творятся странные дела c использованием колец, цепей и дырочек для подсматривания. Крах, в общем, неизбежен. Хотя, может быть, Европу ждёт не крах, а новое рождение.

В определённой мере «Дорогая, я дома» передаёт взгляды Петровского — а он их не скрывает. Живя в Германии, публикует колонки на сайте RT, а раньше писал и репортажи на «Спутнике и погроме». Из этих текстов следует, что «европейское общество продолжает сидеть на тикающей бомбе, не зная, как ее обезвредить», а «Россия сегодня — это поле идей, кипящий котёл пассионарности».

Но, что любопытно, роман становится явно большим, чем, может быть, хотел вложить в него автор. Прежде всего — благодаря многоголосью. Кроме линии «Вебер — Назарова», текст прорастает ещё десятком персонажей — от избалованного молодого миллионера из Австралии до охранника из Москвы. Каждый из которых произносит свой монолог, и эти монологи умело монтируется в основное действие. В результате получается роман полифонический. Написанный очень бодро, легко, мастеровито. И, как ни парадоксально, очень по-европейски.

Пролог

Он стоит за дверью, я чувствую его, я знаю — эта сволочь сейчас войдет.

Я — Кира Назарова, Вильхельмштрассе 7, 10969 Берлин — Центральный район. Бывшая девочка по вызову, псевдоним — Леди Кира, рост 176 (если с каблуками), 25 лет (по анкете на нашем сайте — уже который год), грудь 4 (увеличенная), волосы огненно-рыжие (свои). Предпочтения: доминирование, воспитание раба, унижения, флагелляция, оральный секс (активный), страпон, фут-фетиш, бут-фетиш (поклонение обуви), золотой дождь (выдача). Я не понимаю, почему эта цепь защелкнулась именно на моей руке.

А она оказалась на моем запястье, когда я впервые проснулась в этом подвале. В тот момент я не знала, что проснулась, мне казалось, я сплю дальше. Раскалывалась голова, тошнило, и хотелось пить.

— Цепь сделана так, что ты не сможешь подойти к двери близко, — говорил глухой мужской голос по-немецки. — Не пытайся бороться со мной: даже если убьешь меня, ты не выйдешь. Замок на двери с кодом, код знаю только я, но даже если узнаешь его — ты не дотянешься до кнопок. Ключ от твоей цепи наверху, я никогда не беру его с собой.

И еще что-то, похожее на ролевую игру, как будто сейчас мой ход и я должна его поправить, потому что это моя роль, — и еще надо обсудить обращение — «госпожа» и кодовое слово, по произнесении которого игру следует прекратить.

Но такого слова не было, это выяснилось позже — и, когда я поняла, что и игры не было тоже, я в первый раз бросилась на мерзостного старика. Но он просто отступил на шаг, а мою руку рвануло назад — цепь натянулась и зазвенела.

— Я никогда не ударю тебя, никогда не заставлю делать то, что ты не хочешь, — сказал он мне тогда, — более того, я попытаюсь выполнить все, что ты захочешь, — только скажи.

— Выпустите меня отсюда, — попросила я.

Он пожал плечами. Тогда он был выше и стройней, а голова была седой лишь наполовину.

— Боюсь, это единственное, что я не могу сделать. Еда в холодильнике, — и он указал на какой-то совсем древний агрегат в углу комнаты, малиново-красного цвета ящик с ручками как у старых машин и с полуотбитой надписью «Bosch». — Я приду позже.

Если вдуматься, если отбросить мою профессию, о которой знали очень немногие, а из друзей вообще никто, то я простая русская девчонка, таких много. Не уверена, что вы узнали бы меня на улице, когда я выходила как есть, без нарисованного лица и прически, построенной, как когда-то строили дворцы.

Я жила одна, любила пить вино, покупать красивую одежду, ходить по клубам. Я встречалась с парнями, ни с кем — долго, ни с кем — серьезно, у меня был аккаунт в фейсбуке, и еще анонимный — в твиттере. Кто-то мог, пожалуй, сказать, что я одинока. Но значит, он ничего, понимаете, ничего не знает об одиночестве, об изоляции, о заключении. О том, о чем я тоже надеялась никогда не узнать.

Стены и потолок затянуты черной бархатной тканью, старинная мебель, как во дворце, а под потолком — люстра, похожая на маленькую крону золотого дерева, с которой свисают листья — подвески. Перегородка, до нее мне еще хватало цепи, зайти за нее — уже нет, но если отойти в противоположный угол, то можно было увидеть сплетение труб, масляные баки, стрелки как на паровых машинах и краны — отопительный котел. Возле перегородки стояло пианино, которое потом оказалось клавесином, или верджинелом. На стенах — фотопортреты незнакомых мне мужчины и женщины, остальные маленькие картинки в темных рамках — тонкие гравюры на желтоватой бумаге, изображающие разные цветы, снизу, почерком, каким уже давно никто не пишет, — латинские названия этих цветов. В общем, обычная старомодная комната при обычных обстоятельствах и до ужаса страшная — если ты просыпаешься в ней так, как проснулась я, потому что понимаешь, что владелец ее как минимум безумен.

Когда он заходил в первый раз, не решаясь приблизиться, он смотрел на меня, будто оглядывая удачную покупку. Пожилой, полуседой — он вдруг казался крайне довольным собой мальчишкой. Потом, уже позже, я поняла: он высматривал во мне кого-то другого, кто стоял перед его внутренним взором.

— Пожалуйста, уложи волосы иначе. Волнами, вот так. — Он покрутил руками у висков. — А сзади подбери, заколи наверх. У тебя пока недостаточно длины, но волосы отрастут. А я могу принести тебе фотографии.

Клянусь, это были его первые слова!

— Я не буду делать никаких причесок, пока ты не выпустишь меня! — вопила я. — Слышишь?! Я отрежу себе волосы ножом, и никаких причесок! Тебя найдут и посадят, а меня выпустят!

— Как угодно, — отвечал он и делал что-то вроде поклона. — Но я не думаю, что это случится, — и непонятно было, о прическе он или о полиции. — Я так не думаю.

Он уходил. На ночь специальное устройство под потолком щелкало, люстра выключалась, наступала полная бархатная тьма. В первую ночь я, конечно, не могла заснуть. Я вслушивалась, пыталась поймать какой-нибудь звук сверху, но слышала только монотонное гудение вентилятора, которое заполняло мозги и заглушало собственные мысли. Вентилятор вертелся в длинной черной шахте над кроватью, ревел, иногда перегревался и тогда захлебывался, и от него воняло горелым машинным маслом. Где-то на том конце колодца была другая решетка, которая лежала на мокрой земле, открывалась в свободный мир наверху, в холодный ночной воздух — и я вставала на кровать и тянулась вверх, к этой решетке. Потом, конечно, укладывалась и ворочалась, пыталась на ощупь найти что-то, сама не знаю что, снова вставала и ловила слабый ток воздуха из решетки. Только один раз я почти уснула — шум вентилятора превратился во сне в грохот самолета, старинного бомбардировщика с пропеллерами. Этот сон был первым и самым коротким из тех вязких видений, которые мне еще предстояло увидеть в том подвале.

«Фонтанка.ру»

Читайте также:

«Сразу же возникали безумцы и начинали приставать»: отрывок романа «Петровы в гриппе и вокруг него»

Автор «Суки»: «Это война, от которой отмыться не придётся»

«Нацбест» объявил «гриппозный» короткий список

Что случается в полнолуние. В Петербурге выступил Театр танца Пины Бауш

Вместо фестиваля «Александринский», переехавшего на 2022 год, под его эгидой выступил легендарный немецкий коллектив, завороживший зал своим спектаклем на музыку Тома Уэйтса, Амона Тобина, The Alexander Balanescu Quartett и других.

Статьи

>