Александр Боровский: «Я вижу историзм фигуры Глазунова»

09 июля 2017, 16:52

Версия для печати

Tweet

Сегодня под утро ушел из жизни еще один видный представитель отечественной культуры – Илья Сергеевич Глазунов. «Фонтанка» поговорила с авторитетным искусствоведом, руководителем одела новейших течений Русского музея об этой неоднозначной, но очевидно, значительной фигуре.

- Илью Сергеевича Глазунова я сейчас, в день его ухода, воспринимаю как огромный броненосец – ржавый, пробитый снарядами, который вошел в свой исторический порт. Это, конечно, фигура историческая.

Для либеральной интеллигенции моего поколения он был безусловно негативным персонажем. Он был зол на язык, он размашисто раздавал удары либеральным ценностям, историческим фигурам, которые казались нам очень важными – прежде всего, авангардным. Он был убежденным почвенником. Иными словам, он был таким человеком, с которым бесконечно спорило современное искусство. И так получилось, что вот уже лет тридцать уважаемые критики вообще не обращали внимания на Глазунова. Где-то он есть, встречается с представителями власти, посылает какие-то инвективы с экрана телевизора – такая реакционная фигура, слишком ортодоксальная, чтобы брать его в расчет как художника. И это, наверное, было неправильно. Потому что, если человек тридцать лет тебя раздражает, значит, что-то в нем есть: какой-то напор, какая-то сила. И вот я специально несколько лет назад собрался и написал о нем текст – довольно большой, без всякого задания, просто для того, чтобы разобраться, почему же он, несмотря ни на что, является частью моей жизни?

- Всерьез написали, без стеба?

- Без всякого стеба, абсолютно серьезно, хотя были, естественно, соблазны. И вот я посмотрел на него как на человека, который в начале пути пошел против той конъюнктуры в Союзе художников, которая была чисто институциональной – сам себя назначал, сам двигался, через министерство иностранных дел, через знакомства. То есть, разбивал ту иерархию, которая шла сверху – и которая предполагала только один путь: от простого художника к академику. Он все это игнорировал и двигался сам. Поэтому среди рядовых членов Союза художников он был поначалу очень нелюбимым, скажем прямо. Это потом его взяли всюду, куда только можно.

Второй момент: он не обладал теми качествами рисования – чисто ремесленными, формальными, – которые были нужны, чтобы стать большим художником. То есть, он, мягко говоря, был не лучшим выпускником нашей Академии художеств имени Репина. Но он, тем не менее, создал свой облик современного художника, как он его понимал. Он не умел рисовать тютелька в тютельку, но брал массой, тенями, круглыми глазами, символическими аспектами… И в итоге заставил какую-то часть населения на себя смотреть. Дальше – больше. Мне кажется, его ранние вещи – все эти убиенные царевичи – это такой низовой поп-арт. Почему он пришелся по душе миллионам людей? Потому что там был элемент попа, того адресного отношения к толпе, которое было в американском поп-арте, как это ни парадоксально звучит.

А дальше он уже пошел по политической линии, стал делить людей на врагов и хороших, сам решал, кто враг, кто не враг. Он даже кому-то казался запретным, но на самом деле, наверху это, конечно, все просчитывалось и одобрялось. Ну а для множества людей, как уже говорилось, он был властителем дум. И он шел дальше простых деревенщиков, которые писали по своим углам. Он был публичной фигурой. В Финляндии даже была его выставка – причем, не где-то, а в очень продвинутом музее Киасма: там на примере произведений Глазунова критиковалась эпоха президента Урхо Кекконена который пробыл на своем посту дольше, чем Брежнев. Оказывается, Глазунов был в то время у финнов таким «придворным портретистом» – написал не только портрет самого Кекконена, но и других политических деятелей и крупных представителей бизнеса и их жен. Выставка представляла собой тридцать таких портретов из частных коллекций. И поскольку Глазунов изображал своих героев в роскоши и гламуре, то финны таким образом решили обличить определенную социальную прослойку.

При всем при этом Глазунов был довольно цельным человеком. Он не стал таким шоуменом, как Проханов. Да, он всегда казался реакционным представителем культуры, и, возможно, он эту тему в новейшей культуре начал. Но то, что мы сейчас видим на главных каналах страны, в различных ток-шоу и прочих программах – это ему было бы, наверное, уже неприятно: слишком оголтело, слишком откровенно – в общем, неприлично. Он казался дико неприличным в своей реакционности в 70-е годы, но, когда сравниваешь его поведение с выступлениями ряда нынешних деятелей культуры, понимаешь, что у Глазунова всё же были какие-то правила.

Искусство, безусловно, есть разное: есть искусство высокое, есть искусство современное – аналитичное, умное, есть другие искусства. Он, Глазунов, ни к одному из них не принадлежит. Но в социальном плане он фигура, конечно, историческая. Потому что он поднимал те вопросы, которые были неприличны для официоза и совершенно иначе ставились неофициальным искусством. Он воплощал то направление, которое условно называлось «образовальщиной» – оно очень дорого массам, ищущим справедливости и ответа на вопрос «Кто виноват?». Он им рассказывал, кто виноват: революционеры, конечно, а еще – национальности определенные. Но делал он это исподволь, не в лоб.

- А кто, как вам кажется, были потребителями его живописи? Кто составлял эти массы?

- Думаю, это были абсолютно девственные в художественном плане толпы людей. У нас же страна – литературоцентристская, а он был литературоцентристский художник. Его месседж был литературный. Но, еще раз повторю, если человек тридцать – даже сорок лет привлекал к себе внимание, то какого-то музея – скорее, социологического, чем художественного, он, на мой взгляд, достоин. Как отходивший по морям корабль – я не знаю, куда они уходят.

- Как не знаете? Ну вот есть же пример «Авроры».

- Ну, «Аврора» покрупнее, конечно. Но я хучу еще раз подчеркнуть, что к Глазунову сейчас, в этот день, у меня нет ёрнического отношения. Это фигура, которая много лет окрашивала русскую социальную жизнь. Как он мог, так и окрашивал.

- Но в начале его творческого пути его «Дороги войны» были даже запрещены, как несоответствующие национальной идеологии.

- Это всё была игра. Он очень чувствовал настроения в верхах, и действовал в соответствии с ними. Просто он понял, что эти настроения бывают разными.

- «Колебался вместе с линией партии», как сказано в одном хорошем анекдоте?

- Вот в том-то и дело, что он не очень колебался, он сам подсказывал партии какие-то ходы. Так что для меня Глазунов – интересное социокультурное явление, не связанное с искусством в моем понимании, но связанное с культурой в широком смысле слова.

- Мне кажется, он еще и абсолютно одинок в своей монументальности.

- Ну да. Хотя есть подобные фигуры более мелкого масштаба – Шилов, например. Как личность, Глазунов, безусловно, масштабнее всех… конъюнктурщиков. Сейчас, кстати, есть миллион маленьких суденышек, желающих занять место Глазунова, но такого броненосца, как он, больше уже не будет. И как историк искусства я вижу историзм этой фигуры.

Жанна Зарецкая, «Фонтанка.ру»