В постели с Антошей: Чехов глазами французов

29 апреля 2016, 14:03

Версия для печати

Tweet

Хоть в байопике «Антон Чехов», вышедшем в прокат на этой неделе, наш интеллигентный классик и сверкнет крепким задом (французы снимали все-таки!), но в целом фильм не про это. Он настолько хорош, что возбудит не только томление у филологических дев, но и непременное желание еще раз прикоснуться к Чехову у остальных, более вменяемых зрителей.

Французы, рассказывая про Чехова образца 1885-1890 годов, вывернули того наизнанку, так что выражение «в постели» применимо и в переносном значении. И что за беда, если за чрезмерное и ничем не оправданное в наши жлобские времена влечение к Антону Павловичу придется расплачиваться сублимациями или эгодистонией. Случилось главное: нам показали не нафталинный портрет классика из школьного учебника, а живого, земного и очень интересного человека.

Режиссер Рене Фере, для которого фильм про Чехова стал последним в биографии, пригласил на главную роль не очень известного у нас актера Николаса Жиро, чем автоматически превратил Антона Павловича в красавчика с детскими наивными глазами – но не только. Николас Жиро помимо «детскости» и пушистости (как то: почитания духовно далеких родителей и трепетного отношения к любимым братьям, сестре Маше, другу Исааку Левитану, местным больным и сахалинским каторжникам), расцветил образ писателя и неканоническими красками.

Доктор Чехов (в фильме все зовут его Антошей), хоть и готов рыдать над умершей девочкой, которую мог спасти, прибудь часом ранее, все-таки не в силах отказаться от профессионального медицинского цинизма: «Мертвые сраму не имут – они так воняют». Писатель Чехов не всегда щепетилен при выборе творческих идей: один из образов для будущей пьесы он списывает тут же, за столом, со своего благодетеля – издателя Суворина, а сложную интимную коллизию, случившуюся с другом Левитаном, беззастенчиво использует для рассказа «Попрыгунья». Разъяренный художник бросает Чехову: «Ты крадешь из жизни! Как ты мог так пасть!».

Разумеется, и фактура Николаса Жиро была пущена режиссером в дело. Из нескромного эпизода, когда Чехов предстает на экране одновременно смущенным и раскованным ловеласом, мужская часть аудитории может почерпнуть замечательную отмазку. Представьте: роскошно сложенная актриса Дженна Тиам в роли Лики Мизиновой, ставшей позже прообразом Нины Заречной, предлагает писателю в дополнение к своему обнаженному телу и водочке еще и свою душу. А Чехов, блаженно откинувшийся в сладкой истоме, откровенно любуется огненно-рыжей бестией, но одновременно капризно тянет: «Лика, я не люблю тебя. Это всё мои прошлые страдания и ушедшее детство».

В фильме есть еще одна дама, которой пришлось «перехотеть» Чехова. Это сахалинская училка Анна (Мари Ферет). Лике Мизиновой еще повезло: она хоть вкусила плотских радостей с классиком. Анне же – угловатой и начинающей костенеть на фоне отсутствия половой жизни – не перепало ничего, кроме невнятных прогулок с Чеховым на фоне сахалинских (на самом деле норвежских) пейзажей. Напрасно глаза Анны безмолвно кричат во весь экран: «Возьми! Возьми меня!» – Чехов увлечен новым рассказом, в котором, конечно же, выведет образ несчастной сахалинки со всеми ее угловатостями.

Любовная линия фильма закольцована еще одним появлением Лики в жизни Антона Павловича, уже после возвращения того из Сахалина. Потерявшейся в жизни, но еще надеющейся (напрасно) на общую с писателем судьбу женщине создатели вкладывают в уста слова про лошадей, ждущих у калитки, и про чувства, похожие на нежные, изящные цветы. Те самые слова, которые произнесет на прощание несчастная Нина Заречная. И вот уже перед зрителем репетиция «Чайки», а сам Чехов наставляет не справляющихся с задачей актеров: «Несчастные люди могут напевать и посвистывать. Вот о чем моя пьеса».

И таких переходов между смысловыми пластами ленты много – сведущий зритель почувствует все, что режиссер задумал. Заканчивается картина сценой письма Чехову от Толстого: «Я не люблю Шекспира, но Ваша пьеса еще хуже». После такого комплимента патриарха можно сразу умереть. Но Чехов, к счастью, проживет еще четырнадцать лет и напишет несколько пьес, которые по своей популярности в мировом репертуаре могут соперничать разве что с Шекспиром.

Евгений Хакназаров,
«Фонтанка.ру»