Максим Диденко: «Политические дрязги делают меня несчастливым человеком»

С 29 по 31 мая и 16 июня на Новой – экспериментальной – сцене Александринского театра пройдут премьерные показы спектакля «Земля». Это работа одного из самых любопытных и значительных молодых российских режиссеров – Максима Диденко, который с отрадной интенсивностью занимается поисками нового театрального языка, делая ставку не на вербальный текст, а на иные, более мощные выразительные средства, выбирая для постановок небанальные первоисточники. В основе спектакля «Земля», например, лежит одноименный фильм Александр Довженко 1930 года.

Максим Диденко окончил курс Григория Козлова Петербургской театральной академии. С 2004–2009 работал актером знаменитого театра Derevo Антона Адасинского. С 2007 сотрудничает с Русским инженерным театром «АХЕ». А также – киевским Центром современного искусства «ДАХ». В 2010 организовал Протеатральное объединение «The Drystone», в рамках которого осуществил несколько постановок, перфомансов и акций. С 2011 вместе с актрисой Алисой Олейник создал «Русскую школу физического театра». Среди постановок Максима Диденко: «Олеся. История любви» (2010, совместно с Николаем Дрейденом, Театр «Приют комедианта»), «Лёнька Пантелеев. Мюзикл» (2012, совместно с Николаем Дрейденом, ТЮЗ им. А.Брянцева), «Второе видение» (2013, совместно с Юрием Квятковским и со студентами Школы-студии МХАТ), балет «Пассажир» (совместно с Владимиром Варнавой), спектакль «Шинель. Балет» на оригинальную музыку Ивана Кушнира (2013), «Флейта-позвоночник» (2014, театр Ленсовета, СПб), «Маленькие трагедии» (2014, театр «Студия» Л. Ермолаевой, г. Омск), «Конармия» (2014, Школа-студия «МХАТ», г. Москва), «Хармс. Мыр» (2015, Гоголь-центр, г. Москва). Спектакли Максима Диденко неоднократно выдвигались на соискание разных премий, в том числе «Золотая маска», «Золотой софит», «Прорыв», Премия Сергея Курехина. Лауреат Санкт-Петербургской театральной премии для молодых «Прорыв-2014» в номинации «Лучший режиссер» – за спектакль «Шинель. Балет». Диденко проводит авторские мастер-классы в Петербурге, Киеве, Москве, Омске, Праге и является педагогом Школы-студии МХАТ и СПбГАТИ.

- Как выводит сегодняшнего режиссера с современными мозгами на культурные доминанты прошлого? У нас сегодня многие обращаются к советскому кинопрошлому, но по большей части не для того, чтобы переосмыслить его, а для того, чтобы собрать навар.

- Мне кажется, когда речь идет об использовании советского кинопрошлого как конъюнктуры – это другого периода касается. Великой отечественной войны или кинокомедий 60-х. А тот период, который меня интересует, – он менее однозначный, менее комфортный, и зачастую как раз радикально противоречит попытками нашей отечественной пропаганды соединить советское с православным. Для меня этот период интересен тем, что это тектонический сдвиг истории.

Репетиции спектакля
Репетиции спектакля "Земля", Новая сцена Александринского театра, режиссер Максим Диденко

Фото: Anastasia Blur

- Уточните, о каком периоде речь?

- Революция и десять лет после. Это время невероятных изменений, невероятной свободы в творчестве, вспышка эстетических открытий. И мне очень интересно с эти временем наладить связь, потому что последующие двадцать лет репрессий и война – они весь этот опыт, который русская культуры накопила, аннулировали. Я очень остро ощущаю этот разрыв в кантиленности восприятия русской культуры. И чувствую внутреннюю необходимость эту связь восстановить. В контексте личного восприятия русской культуры – общения с моими дедами. Потому что мой дед, например, играл в Камерном театре Таирова – хотя это было уже позже, он туда попал в 43-м году, в 17 лет, когда Камерный театр был в эвакуации в Барнауле, и вместе с труппой приехал в Москву. А прадедушка мой был репрессирован. И мне очень важно в этом клубке разобраться.

- А почему именно «Земля» Довженко?

- Я читал «Неравнодушную природу» Эйзенштейна и наткнулся на описание сцены из этого фильма, который я давно собирался посмотреть, но все как-то не складывалась. А как раз в этом время мы с Маратом Гацаловым (главный режиссер Новой сцены Александринского театра – Прим.ред.) обсуждали материал для постановки на Новой сцене Александринки, и я обещал в ближайшее время что-то определенное сказать. Это совпало с украинскими событиями.

- С какой волной?

- С первой самой. С Крымской. И с началом Донбасса. Я тут упомянул в одном разговоре «аннексию Крыма». А мне сказали, что «аннексией» нельзя эту ситуацию называть, потому что аннексия – это агрессивный захват.

- А как надо говорить?

- Ну, не знаю. Крым стал российским. Понимаете, что получается? Нельзя говорить! И фильм – немой. Мне кажется, это какое-то неслучайное совпадение.

- Я, кстати, в анонсе вашей «Земли» написала, что, возможно, отсутствие слов убережет спектакль Максима Диденко от вопросов тех, кто сегодня задает много вопросов культуре. А вот как бы вы определили тот тип театра, в русле которого вы работаете – кроме того, что есть магистральное европейское определение physical theatre?

- Я каждый раз в очень разных пропорциях комбинирую жанры. Наверное, это можно назвать синтетическим театром. И важно сказать, что это театр доступный, неэлитарный.

- А насколько в данном случае для вас важна история, рассказанная Довженко?

- История рассказывается, но поэтическим языком. Ведь и Довженко свой фильм определял как кинопоэму. Я, конечно, пытался с сегодняшних позиций на эту историю посмотреть и в контексте каких-то очень конкретных вещей, которые происходят с современной историей России. У некоторых вообще не создается впечатления, что это как-то связано с фильмом. У меня ощущение совершенно противоположное. Так как это танцевальный спектакль…

- А как точнее сказать – танцевальный или пластический?

- Он вроде бы, действительно, не танцевальный, но и определение «пластический» не слишком подходит, потому что сразу возникает образ черного комбинезона и белого лица. А это совсем не то.

- То есть все-таки «физический театр»?

- Знаете, это если европейскому человеку сказать physical theatre – он сразу поймет, о чем речь, а русский человек подумает, что это что-то, связанное с наукой физикой.

Режиссер Максим Диденко
Режиссер Максим Диденко

Фото: Мария Павлова

- Ну так а как назвать-то?

- Я, честно говоря, долго парился, а потом просто решил называть то, что я делаю, театром Максима Диденко. Потому что, когда я определил «Конармию» как балет-ораторию – причем, это было исключительно техническое название – интеллектуалы надо мной долго смеялись. И я решил, что, если я скажу, что это театр Максима Диденко, во всяком случае, никто не придерется. Я не ограничиваю себя в жанрах, я просто ищу театральные образы в зависимости от материала и людей, с которыми я работаю.

- Но вербальной составляющей в спектакле «Земля» у вас нет?

- Есть. Ну у Пины Бауш (выдающая немецкая танцовщица, хореограф, режиссер, создательница собственного танцтеатра в Вуппертале, известного во всем мире) ведь тоже иногда говорят в спектаклях. А у Мориса Бежара даже поют.

- Бывает, да. А какие навыки из вашего многогранного театрального опыта вам в данном случае пригождаются?

- Все. Я же учился у Григория Михайловича Козлова, так что определенный опыт драматического театра у меня тоже имеется. Вообще, у меня же бабушка – театральный режиссера, так что я с детства в театре, точнее даже сказать, я с шести лет на сцене. А у дяди моего театр пантомимы был в Омске. Так что я не могу сказать, что я начался с Театра Derevo Антона Адасинского, или с театра АХЕ. Конечно, они сыграли гигантскую роль в моих взглядах на театр, но сами взгляды сформировались гораздо раньше. Я, например, в 17 лет ездил в Челябинск на фестиваль, который проводил театр «Манекен» – и в нем участвовал Олег Жуковский со спектаклем Sonder Schule, и Андрей Могучий показывал свою «Гамлет-машину».

- Но традиционная русская театральная школа вами тоже в какой-то мере используется?

- Честно говорят, вот именно традиционная школа меня не совсем удовлетворяет. Притом, что она дико обаятельная, но это все-таки, на мой взгляд, культура 50-х: весь вот этот институт «круга на табуретках» и обтягивающих лосин – он, на мой взгляд, невероятно отстает от сегодняшнего театра.

- Надо пояснить читателям про «круг на табуретках»…

- Ну, у нас в какую аудиторию в театральном институте не зайди, все сидят в круге, в черных трико и делают упражнение «печатная машинка».

- То есть, вы хотите сказать, что эта так называемая «традиционная театральная школа» должна быть только одной из составляющих сегодняшнего театрального образования?

- Да я бы вообще забыл сегодня это всё.

Репетиции спектакля
Репетиции спектакля "Земля", Новая сцена Александринского театра, режиссер Максим Диденко

Фото: Anastasia Blur

- А вот если бы вам предложили курс, кого бы вы позвали преподавать? Меня, как и многих моих коллег, очень волнует вопрос российской театральной школы, которая нынче пребывает в явном кризисе.

- Я бы позвал, например, актуальных композиторов, которые реально занимаются музыкой. Да вообще я бы не разделал преподавание на сепаратные дисциплины. А учил бы тотальному театру. Потому что вокал, танец, акробатика, актерское мастерство и история театра – это не разные дисциплины, а одна. Меня интересует история театра, которая может мне реально помочь в профессии, как опыт, который мне может пригодиться. А не просто абстрактные лекции, на которые я должен ходить, чтобы поспать. Знаете, как в Финляндии сейчас начали преподавать в разных вузах? По темам. Берется тема – и разные педагоги освещают ее с точки зрения математики, физики, химии и так далее. Обучение театральному делу должно стать обучением созданию спектакля, а в этот процесс может входить многое, в том числе, и история театра, но актуальная, а не набор дат и называний.

- Великий режиссер и педагог Анатолий Васильев, когда его спрашивают, чему он учит своих студентов, отвечает: «Я учу театру».

- Ну да, так и должно быть.

- Я, кстати, недавно, на показе «Пьяных» в БДТ встретила Антона Адасинского, он сказал мне, что его пригласили преподавать в нашу Театральную академию.

- Ну так это классно.

- Как вы собирали команду спектакля «Земля» и какие ставили задачи своим соавторам?

- Работа идет так. Мы определяем тему и задаем вектор поисков – а потом начинаем вместе обсуждать: каждый предлагает что-то свое. Это некий постоянный диалог. Целое возникает только в самом финале. А до этого есть только предощущение целого.

- Вы можете представить команду?

- Это композитор Иван Кушнир, с которым мы много спектаклей вместе сделали. Это художник Галя Солодовникова, с которой мы вместе работали над спектаклем «Второе видение» на курсе Дмитрия Брусникина в Школе-студии МХАТ и над «Золушкой» в Цирке на Фонтанке. А вот с Селией Амаде (знаменитый хореограф из Нидерландом, имеющая опыт совместной работы с такими современными мэтрами хореографии, как Иржи Килиан, Охад Нахарин, Уильям Форсайт. – Прим.ред.) мы никогда вместе не работали. Мы встретились в жюри одного фестиваля, я ее пригласил, и она согласилась.

- А какого фестиваля?

- «Сила безмолвия». Есть в Петербурге такой танцевальный фестиваль, не очень известный, его делают два человека из Самары на площадке ДК им. Горького, а гала-концерт у них был в Театре Эстрады. Они собирают хореографические коллективы со всей России.

- Не трудно Селии справляться с таким материалом? Она же, наверное, не очень погружена в российскую историю эпохи коллективизации.

- Селия очень волновалась, потому что никогда не работала с драматическим режиссером. А потом русские актеры очень плохо говорят на английском языке и мало подготовлены физически. Первые три месяца все ломались.

- В каком смысле?

- В прямом. Перелом ноги даже был. У нашего актера нет культуры работы телом. У нас принято считать, что русский артист играет нутром, а все остальное – ерунда. Но это как раз, как мне кажется, – результат той травмы, которая была нанесена русскому театру и искусству вообще, когда из всех направлений искусства остался один реализм, а левое искусство было уничтожено на корню. Я вот, например, начал читать книгу «История перформанса. От футуристов до наших дней» – которая вот тут вот продается, в книжном киоске «Новой сцены». И обнаружил, что то, что для меня возникло ниоткуда – театр Derevo, например – имеет внятную и непрерывную историю в европейском театре, а у нас на этом месте выжженная земля. Ничего. И это странно.

- А все-таки, какая тема вам близка в связи со спектаклем «Земля» – ну не ради же коллективизации вы за этот спектакль взялись?

- Сегодня общество расколото на две части, непримиримо. И этот раскол – он приводит к войне и смерти. Главное послание спектакля – о том, что история учит нас тому, что это непродуктивно.

- Но неизбежно. Вы можете себе представить историю без войн?

- Так для того и нужна цивилизация, чтобы эту ситуацию изменить. Смысл культуры – чтобы искать пути конструктивного взаимодействия, всего со всем.

Репетиции спектакля
Репетиции спектакля "Земля", Новая сцена Александринского театра, режиссер Максим Диденко

Фото: Anastasia Blur

- А как вам из нашего далека видится месседж Довженко? Он же тоже не про коллективизацию рассказывал.

- Конечно. Он смотрел на трагедию с той точки зрения, что жизнь сильнее всех катастроф: женщины все равно родят детей, яблони несут плоды. Там, конечно, побеждает советское, а кулаки представлены как враги. Это сейчас мы знаем, что это очень неоднозначные враги.

- Ну, теория врага – это же важный этап формирования любой тоталитарной системы. Системе важно объединить людей в ненависти к общему врагу.

- Да, сейчас именно это и происходит. И мы начали репетиции с того, что все рассказывали о своих предках – многие участники спектакля, как оказалось, имеют деревенские корни, и среди их предков было много кулаков, тех, которых расстреляли. Но мне важно сделать аполитическое высказывание. Я и мое окружение очень сильно вовлечены в конфликтную среду политических дрязг, которые лично меня делают несчастливым человеком. Притом, что вокруг, вроде бы, ничего не меняется: тот же мир, те же люди, но мы окружены вот этой паранойей. Нас заставляют занять какую-то позицию: либо ту, либо ту.

- Иногда хуже: выбора не оставляют. Как говорит физик Штрум в романе «Жизнь и судьба» Гроссмана: «Оставьте мне свободу совести». Некоторым не оставляют. Хотя пока и не сажают.

- Кого-то сажают. Но все же моя задача как постановщика спектакля «Земля» – чтобы был эффект того, что некая ракета подняла нас – и меня, и зрителя – над политикой. Потому что это становится невыносимым.

- То есть, вы все же работаете с мифологическими категориями: земля, небо, жизнь, человек?

- Да, они такие простые, понятные, детские. Вот сейчас вышел в БДТ спектакль «Человек» про концлагеря. Там тоже речь об основополагающих вещах. И такой сильный текст, что даже титров достаточно. Поэтому правильно, что по актерской работе он сделан очень чисто. Я такого не видел никогда. Я потрясен.

Жанна Зарецкая, «Фонтанка.ру»

P.S. В связи с премьерой спектакля «Земля» Новая сцена Александринки организует серию публичных мероприятий. Программа включает показ киноленты Александра Довженко с комментариями киноведа Алексея Гусева о поэтике фильма (28 мая, 19.30), выступление российского философа, публициста, писателя Александра Секацкого о телесности (30 мая, 18.00), публичное интервью с командой постановки (31 мая, 18.00). После спектаклей 29 и 30 мая в фойе Новой сцены пройдут обсуждения премьеры со зрителями.

 

Что случается в полнолуние. В Петербурге выступил Театр танца Пины Бауш

Вместо фестиваля «Александринский», переехавшего на 2022 год, под его эгидой выступил легендарный немецкий коллектив, завороживший зал своим спектаклем на музыку Тома Уэйтса, Амона Тобина, The Alexander Balanescu Quartett и других.

Статьи

>