«В тумане»: Выбор как иллюзия

28 ноября 2012, 16:06

Версия для печати

Tweet

В российский прокат вышел новый фильм Сергея Лозницы «В тумане». Точнее было бы сказать, протиснулся: в Петербурге проходит по одному показу в день всего в двух кинотеатрах. По-видимому, кто-то слишком буквально понял расхожее утверждение о том, что «хорошего кино много не бывает». Хотя, пожалуй, возможность свободно выбирать сеанс и вправду вошла бы в противоречие с самой идеей и духом фильма Лозницы.

«В тумане» снят по мотивам одноименной повести Василя Быкова, действие которой происходит в оккупированной немцами Белоруссии. Главного героя, Сущеню, местное сопротивление обвиняет в предательстве и тайном сотрудничестве с оккупантами. Глухой ночью к нему в дом приходят два партизана, Буров и Войтик, дабы свершить расправу. Но в решающий момент на месте казни появляется немецкий патруль, и волей случая Сущеня остается жив, а Буров оказывается ранен. И пока Сущеня тащит раненого по лесу «к своим», чтобы те докончили начатое, а Войтик держит его на мушке, — мало-помалу, как на фотобумаге, проявляется сплетение истинных мотивов, условий и обстоятельств, которые свели героев вместе. И которые теперь постепенно ведут их к развязке. В туман.

О том, что такое жизнь на оккупированной территории, Лозница, родившийся в Белоруссии и живущий ныне в Германии, уже немного рассказал в предыдущем своём фильме «Счастье моё». Тот, хоть и основывался на подлинных историях, наделал, помнится, много шуму и породил жаркие споры, где постоянно мелькало страшное слово «русофобия». Ну, пусть их спорят. Лозницу, документалиста, едва ли можно уличить в каких бы то ни было пристрастиях и эмпатиях — от чего, собственно, спорщикам и неуютнее всего. Война для режиссера — прежде всего документ, точнее — улика. Свидетельство произошедшего сдвига, надлома в обществе — и в каждой маленькой личности, его составляющей. Так, старик-попутчик, убивший советского коменданта, в фильме «Счастье моё» остается без имени — сразу «после войны» и «уже на нашей территории». А истоки этой безымянности — в военном эпизоде убийства учителя всё теми же «своими». Война беспощадно и безоговорочно требует выбора; пацифизм и культура для неё — понятия слишком расплывчатые, слишком объёмные, а потому — неприемлемые.

Для тех, кто не понял тогда, Лозница ещё раз повторяет урок сейчас. Терпеливо и развёрнуто. В «Счастье моём» убийство учителя существовало на правах условно-хроникального флэшбека, являвшегося ключом к фильму в целом; ведь война — это именно та территория, на которой хранятся ключи к настоящему. В фильме «В тумане» то же самое сказано более прямо и отчётливо. Ситуация, наукообразно выражаясь, «культурно-антропологического выбора» распределена, как на схеме, между Сущеней и Войтиком. Но даже при этой степени внятности режиссер по-прежнему не намерен настаивать на том или ином варианте выбора. Ведь исход в любом случае летален, будь то физически или духовно. Война.

Лознице вообще не свойственно на чем-то настаивать: бывший математик, он ко всему подходит с позиции исследовательской. Например, длина кадра для него — это инструмент познания, освоенный ещё в документальный период творчества. Вот ещё несколько параметров того лабораторного исследования, которому Лозница дал название «В тумане». Фильм решен в сероватых оттенках, на полутонах, без кричащих локальных цветов; да и какие цвета могут быть в тумане. В единственной сколько-нибудь эмоционально окрашенной сцене, где главный герой прощается с семьей, крики и рыдания жены вынесены за пределы кадра: окажись она в кадре, внимание переключилось бы на неё, а суждения стали бы опрометчивы. Подлинный текст диалогов между героями — не в их репликах, а между ними. Протяженность кадра эквивалентна сложности высказывания. Вопрос о доверии и сомнении, лежащий в основе любой ситуации выбора, ставится благодаря пристальному всматриванию камеры в героев. И чем крупнее план, тем менее важен тот условный номер года, в котором располагается сюжет фильма: конкретика исторического момента вытесняется за рамку кадра, остаётся лишь лицо. Ведь вопрос этот — о доверии к человеку — ко времени не привязан. Оно может лишь поставить его ещё раз.

Документальный метод нужен Лознице и для того, чтобы избежать рефлексии разделительных союзов. Ему важен не столько выбор, сколько ситуация, в которой он был совершен так или иначе — или, что честнее, не совершен вовсе. Верить или не верить, предать или не предать, — эта тема для режиссёра скорее побочная, главная же — та, что в самом начале фильма обозначена длинным кадром с телегой из мясного ряда, доверху заваленной костьми. Перед железным лицом обстоятельств человек бессилен, и выбор его — лишь тщета и иллюзия. Главный вопрос Сущени — «а что было делать?» — и не вопрос вовсе, это просто последняя усталость, без протеста и рефлексии. Делать-то и вправду было нечего. Туман скрадывает развилки.

Точное следование документальному методу парадоксально (для тех, кто не знает истинной мощи документа) обнаруживает за происходящим символический пласт. Точнее, делает деталь символом. Сидит на ветке черный ворон, сидит и сидит, недвижный, — значит, обстоятельства, вечные «обстоятельства» так и не дадут главному герою оправдаться хоть в чьих-то глазах. Разве что в зрительских, да и то не наверняка. «Война требует выбора» - это только одна часть аксиомы. Вторая: не оправдаешь войну; не оправдаешь и тех, кто оказался её заложником, персонажем, составной частью, независимо от того, какой выбор они совершали, пока не поняли, что выбора не было. А выбора не было. Был только чёрный ворон да густой туман.

Екатерина Митяйкина, «Фонтанка.ру»