Настоящий Нуреев — на экране, остальное - фантазии

16 октября 2013, 17:44

Версия для печати

Tweet

Начиная с четверга, сразу в двух кинотеатрах - «Родине» и «Авроре» - начинается прокат документального фильма «Рудольф Нуреев. Мятежный демон», снятого Татьяной Маловой к юбилею великого танцовщика. А еще — единственного русского эмигранта, у которого по-настоящему сложились отношения с кинематографом.

Пожалуй, так же легко в интернациональный мир кино вошел из наших соотечественников только Набоков — оставаясь за кадром, естественно. Но сюжеты его оказались едва ли не лучшими основами хоть для фильмов Фассбиндера и Кубрика, хоть для телемувиков и сериалов третьего разряда. Бродский и Солженицын так и остались героями отечественной документалистики. Актеры-эмигранты Лев Круглый и Савелий Крамаров не смогли пройти дальше игольного ушка ролей эмигрантов и дикторства на радио «Свобода». Герметичность советской культуры срабатывала и тут — жизнь вне «закрытого города» была слишком опасной и непонятной. В ее правила вписаться было почти невозможно. Так что ничего странного нету в том, что лучше всех в эмиграции адаптировались те, кто по профессиональным причинам не был привязан к языку — балетные танцовщики. Для Барышникова, Годунова, Макаровой эмиграция была не сменой жизни и не переменой участи, а только расширением границ, им открывались новые возможности - танцевать то, что никогда не могли бы исполнять в Мариинском и Большом — Баланчина и Бежара. Но даже они с кино, которое любит узнаваемые лица и яркие индивидуальности, точнее сказать, не пропускает их никогда, - так и не породнились. Оставались перед камерой собой — даже в случае такого неземного масштаба, как Барышников: он все равно играл себя — русского балетного танцовщика, хоть в «Белых ночах», за которые был выдвинут на «Оскар», хоть в «Сексе в большом городе».

Фото: К. Мани, rudolfnureyev.org

Нуреев же оказался единственной русской звездой в чистом виде, с ярким блеском, навсегда впечатывающимся в память, но при этом неуловимым образом. Такой звездой, у которой собственная биография — как одна большая роль, от рождения в поезде, идущем на Дальний Восток, до детективного бегства на Запад (до годуновского триллера не дошло, но выглядело все равно красиво); от легкого перехода со сцены за дирижерский пульт до смерти от СПИДа. Плюс — уйма слухов и неправдоподобных баек, участие в «Маппет-шоу» (какой еще балетный артист решится крутить фуэте с огромной пенопластовой свиньей, а потом еще сплясать с ней в интерьерах русской бани). В череде балетных невозвращенцев он даже по времени бегства стоит особняком — остался в Париже тогда, когда никто о подобных авантюрах и не думал, в 61-м году, на пике советского оттепельного романтизма.

Но это все имеет отношение не к прижизненным, а к посмертным отношениям Нуреева с кинематографом. Наверняка за фильмом Маловой появится и байопик. Только его создателям придется туго — они столкнутся с тем, что, в точности по Хармсу, «такую сказку уже написали». Эпоса о парне, слишком свободном и большом для занесенного снегами тоталитарного дремучего ханства, парне, ставшем целой планетой, - не найдешь в фильмографии Нуреева. Но вот если собрать все кинопленки и видеозаписи с участием танцовщика, то получится именно она, его биография. Все — от «Маппет-шоу» до фильма по мотивам «Юноши и смерти» - создавало его жизнь. Такую, какой ее следовало знать широкой публике. Точно так же, как Бродский официальной бумагой запретил говорить о себе после смерти иначе, чем как о поэте, Нуреев — уже просто фактом своей жизни «на камеру» - попросту не оставил нам ничего, кроме того, что считал нужным показать. Нечего додумывать и доискивать. От Бродского остались только стихи, от Нуреева — только образ.

И при этом единственной большой, окончательно довершенной, настоящей его киноролью стал Валентино. Более точного попадания в образ не могло быть. Безусловно, они двойники — танцор из мира варваров и итальянский бродяга, покоривший Голливуд, на могиле которого кончали с собой девушки еще тридцать лет после его смерти, влюблявший в себя самых непреступных звезд, включая Мэри Пикфорд. Внешнее сходство с прототипом рифму только подчеркивало, но не создавало ее. Она была изначально.

Роман Нуреева с кино был одновременно и романом с массовой культурой. Не как противостояние или драматизм, а как счастливые, прекрасно выстроенные отношения. Конечно, его трудно не сливать воедино с образом Рудольфо Валентино и другим великим танцовщиком — Нижинским. Как будто он реализовывал чей-то сценарий, претворял в жизнь расхожий образ: юноша и смерть обручаются; актер сливается с ролью и повторяет путь своего героя. Смерть во цвете лет завершает образ звезды, иначе быть не может. Даже если она приходит не к юноше, а к зрелому мужчине пятидесяти лет от роду. Другого Нуреева, чем тот, который на экране, не было, нет и быть не может. Он навсегда остался пестрой тенью на белой простыне. И это - самая завидная участь для любого божества, жившего среди людей, отнять ее у героя не сможет ни один документалист.

Иван Чувиляев, «Фонтанка.ру»