Хранитель времени: памяти Анджея Вайды

10 октября 2016, 13:46

Версия для печати

Tweet

Смерть Вайды для Польши — национальная трагедия. Оценить эту потерю невозможно: это все равно, как если бы, например, у нас в одночасье исчез Эрмитаж. Для поляков Вайда — то же, что Моцарт для Австрии, Гете для Германии или Шекспир для Британии. Национальный гений. Им повезло: в отличие от прочих наций, они застали его живым. Для остального мира уход Вайды – завершение двадцатого века. Теперь точно он закончился. Так же, как девятнадцатый прекратился со смертью Толстого.

Обычно смерть патриархов встречают с удивлением: как, он еще жив? Антониони, Бергман, Сэлинджер, Харпер Ли, Бальтюс — ровесники Вайды и фигуры его весовой категории уходили на покой куда раньше, чем прекращали земное существование. Их жизненные силы превосходили творческие. Парадокс Вайды — в том, что девяностолетний режиссер ушел из жизни, может, не на пике формы, но полным творческих сил.

Ушедших больших художников принято определять каким-нибудь внятным эпитетом. Герман — правда 24 кадра в секунду. Феллини — кино, живое, как жизнь. Тарковский — очевидец незримого. Тому, кто возьмется искать такой эпитет для Анджея Вайды, придется туго.

Вайда всегда был неуловим. В пятидесятые — неореалист, способный подавать любой материал почти документально. Его первая большая лента «Канал» открывается закадровым текстом: «Всмотритесь в эти лица. Это последние часы их жизни». В шестидесятые — икона стиля; первооткрыватель суперзвезд: Збигнева Цыбульского и Даниэля Ольбрыхского, автор лучшего на земле нуара «Пепел и алмаз». В семидесятые — радикальный экспериментатор, не жалеющий красок и экспрессивных приемов. «Земля обетованная» – эталон выразительности на экране, энциклопедия неожиданных ракурсов и феноменально изобретательных трюков. В восьмидесятые — диссидент, показавший миру бунтующую Польшу в «Человеке из железа».

Он менялся, даже когда был классиком и мастером. Когда завоевал полное право почивать на лаврах и перерезать ленточки. В уже свободной от коммунизма Польше снял «Девочку Никто» – самый жестокий фильм про то, как трудно жить после борьбы за самостоятельность. Как тяжело привыкать к мирной, свободной жизни.

Его последние ленты – «Приговор Франтишеку Клоосу», «Катынь» и особенно «Валенса. Человек надежды» – не были фильмами патриарха или национального гения. Он продолжал экспериментировать всегда. С новыми технологиями съемки — документальными, легкими, достоверными. С цифрой. С маленькими камерами. Он снимал про самое главное — и «Катынь» ценна именно тем, что здесь национальная трагедия проговорена вслух. По живости ума он сравним разве что с Муратовой — какой еще автор может настолько тонко иронизировать над самим собой! В «Валенсу» он заботливо вклеивает эпизоды «Человека из железа», передает привет самому себе двадцатилетней давности.

Неуловимость Вайды, его гибкость и многообразие — вовсе не отсутствие «своего почерка». Он всегда искал язык для своего времени и был очень чуток ко всем переменам вокруг. Именно поэтому его фильмы — наиболее точная хроника последних шестидесяти лет истории человечества. Энциклопедия событий и стилей, страхов и мод. По ним видно, к чему человечество (а не только Польша) стремилось, чего боялось, каким хотело быть. Как мы верили в человеческое тепло и его всепобеждающую силу. Как мы отчаивались и летели в тар-тарары. Как боролись за свободу. Как не знали, что с ней делать. Как обрели себя в осознании собственного прошлого. Этот мир зафиксирован, описан, сохранен Вайдой. И теперь, вместе с великим автором, уходит в прошлое. Остается только кадрами из его фильмов. По ним, а не по учебникам, будут изучать двадцатый век.

Иван Чувиляев, специально для «Фонтанки.ру»